Тексты его — затянутый тиной пруд, где под чуть разошедшимися словами вдруг обнаруживает себя головокружительная глубина. Тускло поблескивают прозрачные плавники, ребра монет, наполовину ушедших в ил, чуть слышно колышутся длинные тёмные водоросли. Под облупившейся штукатуркой может оказаться старый плакат, дядя Сэм или средневековая фреска, но жутче всего, конечно, - просто другая стена.
Свет падал мне на плечи и голову, это было тяжело, как если бы падала крыша.
Порой — старый подвал, где годами копилась темнота. А теперь луч солнца падает вертикально вниз и в нём протяжно перелетают с края на край пылинки, не ведающие тиканья стрелки. Но солнечный луч, льющий себя сквозь них, и есть их время, а они - его пространство. Так клавиши Ино ткутся будто сами собой где-то в уголку, отделяя ближнее от дальнего, как дымка облаков на китайских гравюрах.
Он оборачивается в тот же момент, но из-за тёмных очков нельзя сказать, куда был направлен взгляд.
А подчас — федоровские Дни и Города, где за гитарной гулкостью вдруг обнаруживает себя опера или позывные когда-то возможных стран. Полотно на четвертой от края минуте рвётся вдоль, осколок звука, как бычок из стишка, обрывается со струны и летит, летит, задыхаясь, в невеcомую пустоту.
Где-то там, через несколько безвоздушных секунд, медью труб его подхватывает земля.
И эхо падения обозначает собой воздух.
Да, – рассеянно отвечает он, и тень находит на его лицо